«Sizlardan qaysi biringiz o’z dinidan qaytsa va shu kofirligicha o’lsa, bas, ana o’shalarning (qilgan savobli) amallari xabata (bekor) bo’lur, ular do’zax ahlidurlar va u yerda mangu qolurlar».
(«Qur’oni Karim», «Baqara» surasi, 217- oyat)
«Jannatga kiradigan o’n nafar hayvondan biri bu «Ashobi kahf»ning vafodor itidir».
(Hadisi sharif, «Al-jome al-Kabir»)
Saodat aya bomdod namozini o’qib, joynamoz poyida uzoq o’tirib qoldi. Bundan uch yil oldin olamdan o’tgan eri usta Turobga atab qur’on tilovat qildi. O’ris shaharlarida daydib qolib ketgan o’g’li Bo’rixonga xudodan insof tiladi. Baxti ochilmay, guldek umri xazon bo’layotgan qizi Qumriga achinib, shu farishtaginaning yo’lini och, deb Allohga iltijo qildi.
Kampir har sahar ichki bir ezginlik bilan shu gaplarni takrorlardi. U qo’l cho’zib, joynamozning bir burchini qayirib o’rnidan turdi.
Sentyabr oyoqlab, suvlar tiniqqan, ariq tublaridan bola-baqra tashlab yuborgan piyolami, choynak qopqog’imi, qoshiqmi shundoqqina ko’rinib turibdi. Qirg’oqlar zax tortib, ekin-tikin suv so’ramay qo’ygan palla. Qo’shni hovlilardan maktabga ketayotgan bolalarning injiqliklari, xarxashalari, onalarning yalinib-yolborishlari eshitilib turibdi. Kampir bu tovushlarga bir dam quloq tutib, boshini tebratib, kulib qo’ydi.
Saodat yoshligida juda chiroyli qiz bo’lgandi. Sochlari taqimini o’pardi. Taraganda shamshod taroq ushlagan qo’llari sochining uchigacha yetmasdi. Yarmini qismlab turib, buyog’ini tarardi. Opasi bu sochlarni qirqta qilib o’rganda, yana shunchasi ortib qolardi.
–E, soching qursin! –derdi opasi. –Qo’llarim tolib ketdi, sochingni o’rdirishga odam yollash kerak.
Ko’chada amirkon mahsi-kovushni g’irchillatib, sochlarini selkillatib yurganda qaragan ham qarardi, qaramagan ham. Yosh qizaloqlar orqasidan kelib, sochlarini ko’ziga surtib qochishardi.
Mana, yillar o’tib soch ham oqardi, siyraklashdi-yu, baribir o’sha uzunligicha qoldi. Uchiga biror narsa taqmasa, hurpayib, bo’yni, yelkalarini tutib ketadi. Shuning uchun ham u sochining uchiga o’g’ri tutar sandiqning kalitini osib qo’yadi. Sandiqni ochayotganda kalitni yechib olmaydi. Sochi uzun bo’lganidan tizzalasa, kalit bemalol qulfga yetadi. Endi yangi uylarga sandiq urf bo’lmay qoldi. Hamma uyni po’rim javonlar bosib ketdi.
Bundan tashqari, qulfni daranglatib ochadigan kalitlarni yasaydigan ustalar qolmagan.
Kampirning sochlari hamon yoshligidagidek. Faqat yarmidan ko‘pi oqarib ketgan. Orqasiga tashlab qo’yadigan, uchi birlashtirilgan ikki o’rim sochining uchiga erining frontdan olib kelgan og’irgina medalini osib qo’ygan. Tayyor ilgagi ham bor, sochni pastga tortib turadi.
Hovlining yarmiga yaqin joyga tangadek oftob tushirmaydigan qari tut barglari sarg’aya boshlagan. Qurigan shoxiga bahorda ilinib qolgan varrakning qamish qovurg’alari skeletdek bo’lib turibdi. Faqat uzun latta dumi shamolda ilondek to’lg’onadi.
Shu tut tagida bir oppoq it supurgi ustida uxlab yotibdi. Kichkinagina, belida belbog’dek ikkita biri qora, biri jigarrang chizig’i bor. Xuddi kimdir ataylab bo’yab qo’yganga o’xshab ko’rinadi. Tumshug’i bilan ikki ko’zi qop-qora. Bir ko’zining tepasida to’mtoq qoshi ham bor. U kampirning oyoq tovushidan bir ko’zini erinibgina ochdi-yu, chala yarim kerishib, yana uyquga ketdi.
–Ha-a, joningni huzurini bilmay o’l-a! Supurginiyam harom qilding.
–Qo’y, urishma, opasi, Qorako’z hali bola-da!
–Nima deyapsiz, oyijon! Bu it o’lgurga men nega opa bo’larkanman?! –dedi Qumrixon nolib.
–Agar Qorako’zni yana supurgi bilan ursang, unga kosov otsang, bilib qo’y, ukalaringnikiga ketib qolaman.
–Voy, oyijon-ey, it o’lsin, odamdan aziz bo’lmay! Shu itni deb bizni tashlab ketmoqchimisiz? Qo’ying-e!
–Shu bilan ovunib yuribman. Qayoqqa borsam, yonimda. Bir qadam nari ketmaydi. Menga aytchi, ukalaring, singillaring haftada bir xabar olsa oladi, olmasa yo’q. Kasalxonada yotganimda shu itgina ko’kragini qorga berib hovlida bir oy deraza tagida yotgan. Senlar qo’ni-qo’shnining qistovi bilan bir-ikki xabar oldilaring, xolos.
–Oyijon, qo’ying endi… –dedi Qumri norozi bo’lib.
Itning bir qulog’ida, bo’ynida, oyoqlarida qon qotib qolgan edi.
–Ahmoq! –dedi kampir. –Qayoqlarda sanqib yurganding?! Yana marjabozlikka bordingmi? Majnun bo’lmay ketkur! Ahvolingni qara, xotin talashib rosa ta’ziringni yebsan-ku! E o’lmagin-a, shilinmagan joying qolmapti… Endi o’zingdan ko’r. Majnun, yaralaringga dori surtaman. Illo, dod demaysan!
Qumrixon itning bo’ynidan bosib turdi, kampir yaralariga yod surta boshladi. It g’ingshiydi, ingillaydi. Qumrixonning qo’llarini tishlamoqchi bo’ladi.
–Ana, bo’ldi. Endi ovqatingni beramiz.
Bir oydan beri o’g’li surunkasiga kampirning tushiga kiradi. Na yotishida, na turishida halovat bor. O’g’lini o’ylagani-o’ylagan. Yoshi saksonga yaqinlashib, kuch-quvvatdan qola boshlagan, bolamni ko’rmay o’lib ketamanmi, deb kuyib-yonadi.
O’g’li Bo’rixon oltmish yettinchi yili armiyaga ketgan. Harbiy xizmati tugadi hamki uyga qaytmadi. O’sha yoqlarda uylanib, bola-chaqali bo’lib, qolib ketdi. Ba’zi-ba’zida undan «Ya zdorov» degan ikki enlikkina xat kelardi. Yaqin o’n besh yildirki, adresni unutib qo’yganmi, ishqilib, shu o’rischagina xat ham kelmay qo’ygan.
Kampir qo’ni-qo’shnilarnikiga ham chiqmaydi. Uyda o’tiraverib qon bo’lib ketadi. Ba’zan kiyim-boshlarini apil-tapil tugib –o’g’illari yo qizlaridan birinikiga otlanib qoladi.
Baribir borgan joyida ham halovat topmaydi. Qizi Qumrixonni o’ylab qaytib keladi. Qumrixonning baxti chopmadi. Ikki bor turmush qildi, farzand ko’rmadi, qaytib keldi. Biron joyda ishlab ovunay desa, hayhotdek hovliga, munkillab qolgan onasiga kim qaraydi. Aka-ukalari, singillari: «Opa, qo’y, ishlama, tirikchiliging bizning bo’ynimizda, onamga qara», deb qo’yishmadi.
Kampirning o’g’illari, biznikida turing, oyi, deb xudoning zorini qilishsa ham, otang chiqqan uyni tashlab ketolmayman, men ham shu uydan chiqazilaman, deb ko’nmadi.
Kampir juda dono xotin edi. Bolalarim haftada bir marta xabar olishsa, yetti kun uyim to’ladi, albatta, ular quruq kelishmaydi, shu bahona Qumrining ham kuni o’tadi, deya qadrdon uyidan jilmasdi. Onalar shunaqa –baxti chopmagan bolasi bilan birga bo’ladi.
O’tgan yili o’tli-shudli, har ish qo’lidan keladigan nevarasi Anvarjon, tog’amni topib kelaman, deb chiqib ketdi. Shu ketgancha yigirma kun deganda daragini topib keldi.
Bu gapdan xabar topgan qo’shni xotinlar kampirni qutlagani kirdilar.
–Buvijon, tashvishlanmang, tog’amning ishlari «besh». Ro’zg’ori but, tirikchilikdan kami yo’q. Uchta bolasi bor. O’zi o’zbekchani esidan chiqarib yuboribdi. Men bilan o’rischa gaplashdi. Bitta sog’in echkisi, to’rtta qanor qopdek cho’chqasi, o’ntacha cho’chqachalari bor ekan. Qish zabtiga olganda shu mollarini ham uyiga opkirib olisharkan. Bo’chka-bo’chka samogonaroq yasab, qishi bilan ichisharkan. Qishloqdagilar tog’amni «Bo’rixon» demay, «dyadya Borya» deb chaqirishar ekan.
Bu gaplarni eshitib, kampir yer yorilmadi-yu, kirib ketmadi. Bolasi tushmagur-ey, qo’shni xotinlarning oldida shu gaplarni aytib o’tiribdi-ya! Birovga so’zini bermaydigan errayim kampirning shoxi sindi, ostona hatlamay uyda muqim o’tirib qoldi.
Qachongacha chilla o’tiraman, deb kampir bugun qizinikiga otlanib qoldi. Kampirning niyatini sezgan Qorako’z ostonaga borib o’tirib oldi. Yaqin bir oydan beri hech qayoqqa bormagan Qorako’z o’zida yo’q shod edi. Boshini bir tomonga egib irg ishlar, tezroq chiqmaysizmi, degandek, har xil ovoz chiqarib g’ingshirdi.
Kampir shoshilmasdi. O’sma ekilgan bir bo’yra yer oldida cho’nqayib, o’smalarning sersuv, bo’liq barglarini tagidan kertib uzardi. Oxiri kafti o’smaga to’lgach, rayhonning gul otmagan shoxlaridan sindirib olib, o’smaga qo’shib dastro’moliga o’radi. U qiz nevaralariga, kelin-u qizlariga albatta o’sma olib borardi. Nihoyat, kampir tugunni qo’ltiqlab chiqdi. Qorako’z o’tirgan joyidan bir sapchib ko’cha tomon otildi. Kampir uning ketidan borarkan, hoy, muncha shoshasan, sekinroq, deb javrardi.
Qorako’z uning gapiga tushungandek, ko’cha o’rtasida to’xtab orqasiga qaraydi. Kampir yetib kelguncha yayrab qulog’ini qashlaydi. Bir qulog’ini dikkaytirib, bittasini shalpaytirib erkalik qiladi. Orqa oyog’ida turib bir-ikki aylanadi. Kampir yetib kelishi bilan yana o’ynoqlab yugurib ketadi. Yo’lda uchragan mushuklarni tiraqaylatib quvib, nim qizil tilini osiltirgancha hansirab qaytib keladi. Daraxtlardagi musichalarga irg’ishlab akkillaydi. Ariqdan shapillatib suv ichadi. Ba’zan yo’l chetiga chiqib, paxsa devor tagini ho’l qilib qaytadi. Velosiped minib o’tgan bolalarga ergashib uzoqlarga ketib qoladi.
Kampir uning qiliqlariga andarmon bo’lib yo’l yurganini sezmaydi. Qorako’z donlab yurgan tovuqlarni qaqag’latib, to’rt tarafga to’zg’itib yuboradi. Yo’lda uchragan itlar bilan iskashib, quvlashmachoq o’ynaydi. Ko’cha betidagi uy ostonasida tinmay akillayotgan kalamushdek kuchukni tuproqqa qorishtirib bulg’aladi. Ariq bo’yidan qo’porib tashlangan to’ngak soyasida yotgan bo’ribosar itga ham zo’rlik qilmoqchi bo’lgandi, ta’zirini edi. Bo’ribosar uning gardanidan tishlab, uloqtirib tashladi.
Yo’l o’rtasiga borib tushdi, tuproqqa qorishdi.
Kampir boshini sarak-sarak qildi.
–Hoy, jinni, senga kim qo’yibdi otang tengi it bilan olishishni!
Qorako’z unga qaray olmadi. Yo’lning bu yog’iga ma’yus alpozda, yugurmay, ohista ketdi. Baribir Qorako’z it-da, itligini qiladi. Bir qora itning dumini hidlab, ochiq turgan eshikdan kirib ketdi. Bir ozdan keyin uning vangillagani eshitildi. Eshikdan chiqayotganda ichkaridan otilgan eski tufli qoq beliga tushdi.
Katta yo’lga chiqishdi. Bu yo’lning o’ng yog’i Chirchiqqa, chap yog’i Toshkentga olib boradi. Oldinlab ketgan Qorako’z, qayoqqa yuraylik, degandek, kampirga qaradi.
–Abdumalik akangnikiga boramizmi, Dilbar opangnikigami? Dilbar opang domda turadi. Itdan hazar qiladi. Seni uyiga kiritmaydi. Endi nima qilamiz? Mayli, shunikiga boraylik. Yotib qolmaymiz. Chiqqunimcha hovlida bolalar bilan o’ynab turasan.
Qorako’z bu gaplarga tushunadi. Har gal ko’cha boshiga kelganda, albatta, kampir shu gaplarni takrorlaydi.
Olisdan baland imoratlarning qorasi ko’rindi. Qorako’zning sabri chidamadi. Ildamlab ketdi. Kampir unga yetolmay halloslab qoldi. Qorako’z yugurib emas, g’ildirab ketayotganga o’xshaydi. Bir zumda ko’rinmay ketdi.
Uchinchi qavatning boloxonasida o’ynayotgan bolalar Qorako’zni ko’rib, buvim kelyapti, deb qiyqirishdi. Tapir-tupur qilib zinaning ikki poyasini bitta qilib, pastga yugurib tushishdi. Bittasi Qorako’zga konfet, bittasi sergo’sht suyak berdi. Birpasda hovli bolalarga to’lib ketdi. Qorako’zning boshini, orqasini silashdi. U erkalanib turib berdi. Boloxonada Dilbarxon ko’rindi. Onangiz kelyapti, degan xushxabar olib kelgan Qorako’zga mehr bilan boqdi. Unga qand tashladi.
Nihoyat, hansirab kampir yetib keldi. Bolalarga qurt, yong’oq, turshak ulashdi. Qorako’z ham umidvor bo’lib qo’liga qaradi.
–Senga yo’q, bevafo! Meni yo’lga tashlab ketgansan. Orqangdan halloslab yugurib, tilim og’zimga sig’may qoldi.
Qorako’z gunohkorona bosh egib turdi. Kampir konfet tashladi. Qorako’z ilib oldi-yu quvonchdan hovlini shamoldek aylanib chiqdi. Kampir qizi bilan kechgacha ezilib gaplashdi. O’g’lini eslab ko’z yosh ham qilib oldi. Qumrining betoleligidan, men bir balo bo’lib ketsam, u sho’rlik nima bo’ladi, deb afsus-nadomatlar qildi. Gap orasida Qorako’z esiga tushib, ovqat-povqat berdingmi, deb so’rab qo’yardi. Kampir asr namozini o’qib, ketishga shoshildi.
–Endi ketay, shom namozini uyginamda o’qirman.
–Ovqat qilyapman, oyijon, yeb keting. Bir kechagina yotib ketsangiz nima bo’ladi. Uyingizni bo’ri yeb ketarmidi!
Kampir tugunni qo’ltiqlab pastga tushdi. Hovlida bolalar bilan yayrayotgan Qorako’zning ketgisi kelmaydi. Bolalar tuflab uloqtirgan kaltakni o’tlar orasidan topib keladi.
Kampir yo’lga tushdi. Qorako’z erkalanib, irg’ishlab goh undan o’zib, goh orqada qolib qulog’ini qashlaydi.
Uyda Saodat ayaning yillab qalbida qalashib yotgan g’uborlarini tarqatadigan, ko’ksidan tog’dek bosib yotgan armonlarni ushatadigan olamshumul bir yangilik kutib turardi.
U uyiga yaqinlashganda eshigi oldida u yoqdan-bu yoqqa shoshib yurayotgan odamlarni ko’rib, yuragi hapqirib ketdi. Qadamini tezlatdi. Eshik oldida turganlar unga, qulluq bo’lsin, sevinib qoldingizmi, qariganingizda dilingizga yorug’lik tushgani muborak bo’lsin, deyishardi.
Kampir hajga ketayotganlarga pensiyadan yiqqan pullarini «hoji badal» uchun berib yuborgan edi. Haj qabul bo’ldi, degan xushxabar kelgan bo’lsa kerak, o’zingga shukr, Allohim, deb ostona hatladi.
Shoxiga katta lampochka osilgan tut tagidagi supada Yoshi oltmishlardan oshgan bir notanish odam o’tirardi. Uning ko’zlari… bundan o’ttiz ikki yil oldingi Bo’rixonning ko’zlari edi. Kampir, voy bolam, deb unga talpindi. Supaga yugurib bordimi, uchib bordimi, bilmaydi. Bag’rida o’g’lini ko’rdi. Undan aroq va sham yoqilgan uyning hidi kelardi. Kampir buni sezmasdi. G’oyibining hozir bo’lganidan mast-alast edi. Karaxt edi, baxtiyor edi. O’g’lining boshlariga, yelkalariga ko’z yoshlari to’kilardi.
O’g’li uning bag’ridan chiqishga urinar, ammo kampirning qoq suyak, chayir qo’llari uni bo’shatmasdi.
–Nu zachem, zachem plachesh, mama, vot i priyexal, xvatit, xvatit, –derdi o’g’li.
Ona bu gaplarni eshitmasdi. Eshitganda ham baribir tushunmasdi.
Kampir hushini yig’ib, bolasini bag’ridan bo’shatdi. Serrayib turgan Qumriga:
–Nega baqrayib turibsan, Rahmon qassobni chaqir, bolamning oyog’i tagiga og’ildagi qo’yni so’ysin! Qo’shnisinikida telefon bor, aka-ukalaringga, singillaringga, akam keldi, deb xabar qil! –dedi.
Qorako’z kampirning oyog’i tagiga o’tirib olgan. Bu notanish odamga g’ashlik qilib tinmay irillardi.
–Qayoqlarda yurganding? –dedi kampir o’g’liga. O’g’li onasi nima deyayotganini tushunmay yelka qisdi. Tushunmadingmi? Sen boshqa odam bo’lib ketibsan.
Kampir uning yuzlariga qarab ezilib ketdi. Qarib, adoyi tamom bo’pti. Basharasiga ham o’sha tomonlarning nuqsi urib, o’zbekligi qolmabdi. Ellik bir yoshda yetmish yashar chol bo’lib qo’ya qopti.
Rahmon qassob allaqayoqqa ketib qolgan ekan, topib kelishdi. Ko’cha tomonda qo’sh mashinaning gurillagani, o’g’il-qizlarining ovozlari eshitildi.
Abdumalik qo’y yetaklab kirdi. Qizlari, kuyovlari karton qutilarda, xaltalarda meva-cheva, olma-uzum ko’tarib kirishdi. Bir zumda hovli gavjum bo’lib qoldi.
Bo’rixon ukalarini ham, singillarini ham tanimadi. Ular ham buni tanishmadi.
Bo’rixon begona uyga kirib qolgan odamdek qovushmay turardi. U ukalariga, singillariga nima deyishni bilmasdi. To’g’ri, nima deyishni bilardi. Ammo til bilmasa nima qilsin? O’ylab-o’ylab, «Salyam!» dedi. Jigarlari kulishni ham, yig’lashni ham bilmay hayron turib qolishdi.
Qassob og’ildan kattakon, boquvdagi qo’yni sudrab chiqdi. Bo’rixonning oyog’i tagiga yotqizib, ukam, qani bir fotiha bering, dedi. E, darvoqe, o’zbekcha bilmasligingizni esimdan chiqaribman, qani, omin denglar, kampir enamizning umrlari uzun bo’lsin, g’oyiblari hozir bo’lgani rost chiqsin, omin!
Qassob shunday deb qo’yning bo’g’ziga pichoq tortdi.
–Ну зачем зачем? –dedi Bo’rixon. –ведъ барана жалко, все равно я столъко мясо не съем! У нас баранину не едят
To yarim kechagacha kampirning hovlisi to’yxonaga aylanib ketdi. Tarqash paytida Abdumalik akasini mehmonga taklif qildi.
Hovli jimib qoldi. Qumri ona-bolaga supaga joy solib berdi. Kampir bolasiga tikilib mijja qoqmadi. Bo’rixon to’ygunicha ichgan edi. Og’zidan gup-gup aroq hidi kelib turibdi. Kampir ro’molining uchi bilan burnini berkitgancha o’tiribdi. Rostdan ham shu odam mening bolammi, deb o’ylardi kampir. Qarib ketibdi, sochlari to’kilib, boshining yarmi yalang’ochlanib qopti. Ko‘p ichadigan odamlardagina bo’ladigan zaxil bir befayzlik zohir edi uning yuzlarida. Ko’zlarining tagi salqigan, tishlari tamakidan jigarrang tusga kirgan. U otasi o’tgan uyda, tuqqan onasiga, jigarlariga begona bo’lib beparvo yotibdi.
Saodat kampir uni chaqaloqligida xuddi shu supada beshikka belab tebratardi. Uch yoshga kirguncha shu supada bag’rida olib yotgan edi. Bo’rixon do’mboqqina bola bo’lgandi. Uni yomon ko’zdan asrasin, deb kiyimlariga tumor-u ko’zmunchoqlar taqib qo’yardi. Sultonimga atab unga kokil qo’ygandi. Olti yoshga to’lganda uni er-xotin Turkistonga olib borib hazrat Yassaviy maqbarasining shayxiga ataganlarini berib, kokilini kesdirishgan, qo’y so’yib xudoyi qilishgan edi.
Bo’rixon u yonboshidan bu yonboshiga ag’darildi. Shunda… shunda uning ustidagi oq choyshab sirg’alib yelkalari, ko’ksi ochilib qoldi. Kampir badanidan chayon o’rmalagandek seskandi. O’zini orqaga tashladi.
Bo’rixonning bo’ynidagi zanjir uchida but yaltiradi. Kampirning ko’zlari tindi. Bir dam uni shuur tark qildi. Telbadek sapchib o’rnidan turdiy-u ayvon tomonga chekindi…
Bo’rixon armiya xizmatini o’tagandan keyin ham uyga qaytmadi. O’rmon ichkarisidagi qishloq butxonasi qo’ng’iroqchisining erdan qolgan qiziga oshiq-u beqaror bo’lib qoldi.
Qallig’ining otasi, boshqa dindagi odamga qizimni bermayman, deb turib oldi. Qiz Bo’rixonni xristian diniga kirishga undadi. Ishq-muhabbatdan ko’zini parda bosgan Bo’rixon hech ikkilanmay rozi bo’ldi. Uni cherkovda cho’qintirishdi. Keyin cherkov oqsoqoli kelin bilan kuyovga toj kiydirib, nikoh o’qidi.
Ana shundan keyin Bo’rixon xotini, qaynonasi bilan har kuni cherkovga borib cho’qinadigan bo’ldi. Qaynotasi o’lgandan so’ng uning o’rniga cherkov qo’ng’iroqchisi qilib qo’yishdi. Nimaiki ish bo’lsa, barini u bajaradigan bo’ldi. Piligi so’xta bo’lgan shamlarning uchini qaychilaydi, yonib tamom bo’lganlarini almashtiradi.
1970- yilning kech kuzida bir musulmon bolasi dindan chiqdi…
Oh, otaginasi tirik bo’lganda shu supa ustida bolta bilan chopib tashlardi-ya! Kampir ayvon tomon tisarilib borar ekan, ana shunday o’ylardi. U ayvonga yetolmay hushidan ketib yiqildi. Qorako’z uning atrofida yurib aylanardi. Qumri yotgan uyning eshigini timdalab, uni uyg’otmoqchi bo’ldi. Qumri uyqusini buzgan itni qarg’ay-qarg’ay hovliga chiqdi. Qorako’z uning etagidan tortib, kampir yotgan joyga sudradi. Qumri onasining behush yotganini ko’rib qo’rqib ketdi. Qarib, mushtdekkina bo’lib qolgan onasini dast ko’tarib ayvonga olib chiqdi. Boshi ostiga yostiq qo’yib, suv ichirdi. Yelkalarini uqaladi. Kampir ko’zini ochdi. Hali tong yorishmay turib, Abdumalik mashinada kelib akasini olib ketdi. Unga Toshkentning mustaqillikdan keyingi manzarasini ko’rsatmoqchi, Chorsu bozoridan uning bolalariga sovg’a-salomlar olib bermoqchi edi.
Bo’rixon uchun O’zbekistonda mustaqillik bo’ldimi, bo’lmadimi, baribir edi. U o’zga yurtning fuqarosi, o’zga e’tiqodning sig’indisi edi. Tug’ilgan yurtga muhabbat tuyg’usi uni tark qilganiga ko‘p yillar bo’lgan. Ona tili qadim-qadim zamonlardayoq unutilib ketgan Shumer tili qatori tumanlar orasida qolib ketgandi.
Ertalab kampir hech narsa bo’lmagandek o’rnidan turdi. Qumri qarasa, onasining qolgan qora sochlari ham bir kechada oqarib, ajinlari ko‘payib ketibdi.
Qumri onasining nega bunaqa bo’layotganini bilib turardi. Boya akasi tong yorishmay hovli etagidagi yong’oq tagida devorga qarab cho’qinayotganini ko’rib hayron-u lol qolgandi. Ayollar umuman titimsak xalq bo’ladi. Akasi Abdumalik bilan hovlidan chiqib ketgach, ichkari uyda turgan chemodanini titkiladi. Shunda sariq baxmalga o’ralgan bir narsaga ko’zi tushdi. Ushlab ko’rdi. Qutichaga solingan narsa to’pponcha emasmikan, deb baxmal tugunni yechib qaradi. U xristianlarning muqaddas kitobi Injil edi. Uni ushlagan qo’llari kuyayotgandek shoshib yana baxmalga o’rab qo’ydi.
Kampir bomdod namozini o’qiyotib, har sajdaga bosh qo’yganida joynamozga ko’z yoshlari tomardi. U joynamoz burchagini qayirib, eriga atab qur’on tilovat qildi. Baxti chopmagan Qumriga bag’ishlab shu farishtaginaning yo’lini och, deb Allohga iltijolar qildi. G’oyibdan hozir bo’lgan o’g’lining nomini tilga ham olmadi.
Saodat aya shu bolasiga to’lg’oq tutayotganda oftob charaqlab turardi-yu, yomg’ir sharros quyayotgan edi. Derazadan hovliga qarab turgan doya xotin: «Bo’ri bolalayapti», degandi. Shuning uchun ham o’g’liga u Bo’rixon deb ism qo’ygandi. Oradan ellik bir yil o’tib, bu bolani men emas, bo’ri tuqqan ekan, degan xayolga bordi.
–Oyi, kiyinasizmi? Abdumalikning mashinasi hozir kelib qoladi. O’g’lingiz tayinlab ketgan.
–O’zing boraver, men shu yerda qolaman, –dedi kampir.
–Axir, akam, kechqurun poyezdga chiqadi. Xayrlashmaysizmi?
–O’zi kelgan, o’zi ketaveradi. Mashina kelsa, chemodanini tashlab qo’y. Bu uyga endi qaytib kelmasin, –dedi kampir qat’iy qilib.
–Oyijon-ey, juda qahringiz qattiq-da! Bugun ketadi, qaytib ko’ramizmi-yo’qmi, bolam-bo’tam, deb kuzatib qo’ya qolsangiz nima qiladi-ya! –dedi zorlanib Qumri.
–Bu bolani men emas, bo’ri tuqqan… Bir marta dadam qani, deb so’ramadi-ya! Qandoq ota edi-ya rahmatli.
Ko’chadan mashina ovozi keldi. Qorako’z o’qdek otilib chiqib ketdi. Bir ozdan keyin kampirning nevarasi Abdunabining atrofida gir aylanib kirib keldi.
–Iya, hali ham kiyinmay o’tiribsizmi? Uyimiz qarindosh-urug’larga to’lib ketdi. Dadamning o’rtoqlari ham kelishgan. Qani, bo’la qolinglar!
–Men bormayman, –dedi kampir. –Qumri boradi.
Chemodan o’lgurni ola ketinglar.
–Iya, qiziq bo’ldi-ku! Amakim bugun ketadilar-ku!
Kampir indamay uyga kirib ketdi, keyin derazadan boshini chiqarib:
–Sen boraver, bolam. Men bilan o’tirib qon bo’lib ketding. Jigarlaring bilan birpas yozilib kelasan, –dedi Qumriga.
Mashina ketdi. Kampir hayhotdek hovlida bir o’zi qoldi. Uning ko’ksiga allaqaydan kelib tushgan bir parcha muz kechadan beri erimay, vujud-vujudini qaqshatardi.
U uyga kirib tugun ko’tarib chiqdi. Undan Bo’rixonning go’dakligida, bolaligida kiygan kiyimlarini olib qaradi.
Ilgari kampir ba’zi-ba’zida bu kiyimlarni hidlab yig’lardi. Endi ko’ksidagi muz uni yig’lashga qo’ymadi. U hovli o’rtasiga xazon to’plab gugurt chaqdi. Gurillab yonayotgan gulxanga Bo’rixonning kiyimlarini birma-bir tashlay boshladi. Gulxanda Bo’rixonning bolaligi yonardi. Qorako’z gulxan atrofida aylanar, goh alanga taftiga chidolmay nari ketardi. Bir bo’xcha kiyim zum o’tmay yonib kulga aylandi. Shamol kuyindilarni hovlining to’rt tarafiga uchirib ketdi.
Qumrining ko’ngli bir nimani sezdimi, ko’cha boshiga yetmay mashinadan tushib qoldi.
Uyga kelganda, onasi kaftini iyagiga tirab, qimirlamay o’tiribdi. Qorako’z uning xayollariga sherik bo’lgandek, u ham old oyoqlariga dahanini qo’ygancha ko’zlarini yumib, qimirlamay yotibdi. Qumri u yoq-bu yoqqa qaradi. Hovlidan kuygan latta hidi kelyapti. Qo’shnilardan birortasi eski-tuskilarni yondiryapti shekilli, deb o’yladi. Hovlining supradek joyi qorayib qolganini ko’rib hayron bo’ldi. Yaqin borib qarasa, qoraygan yerda bolalar ko’ylagiga qadaladigan o’n-o’n beshta qovjiragan tugma sochilib yotibdi. Qumri nima bo’lganini bildi. Ichidan zil ketdi.
–Oyi, –dedi u, –nima ovqat qilib beray? Ertalab ham hech narsa tatimadingiz. Bunaqada toliqib qolasiz-ku.
Kampir boshini sarak-sarak qildi.
–Ishtaham yo’q, bolam. Ichim to’la muz. Tanamga asta tarqalyapti.
Qumri qo’rqib ketdi.
–Ko‘p kuyinmang endi, bo’lar ish bo’ldi. Xudoning irodasi bu.
–E, qizim-a, bola tug’magansan-da, bilmaysan! Kampir qiziga hech qachon «tug’magansan» deb aytmagan. Aytsa, ta’na qilayotgandek bo’lardi. Qizining shundoq ham dardi ichida. Bu gapni begona aytsa chidash mumkindir. Ammo o’z onang aytsa, yuragingni kimga ochasan? Qumri onasining gapini malol olmadi.
–Farzand dog’i yomon bo’ladi, bolam.
–Axir akam tirik-ku, shukr qilmaysizmi?
Kampir uning gapini cho’rt kesdi:
–U yo’q endi!
Kampir so’zini oxiriga yetkaza olmay yonboshiga bexush yiqildi. Qorako’z bezovtalanib sapchib turib ketdi. Qumri onasini ko’tarib, ko’rpacha ustiga yotqizdi.
Eshik taqilladi. Qorako’z darvoza tomon yugurdi. Qumri onasi bilan ovora edi.
Hovliga mahalla machitining imom-xatibi bilan mutavallisi kirdi. Kampirning ahvolini ko’rib, bir-biriga qarab olishdi.
–Qizim, –dedi mutavalli, –bemavrid kelib qopmiz.
Onaxondan suyunchi olmoqchi edik.
Ular ayvon oldiga kelishdi. So’nggi nafasini olayotgan kampirga:
–Onajon, kecha muborak haj safaridan qaytdik. Sizning hajingiz qabul bo’ldi, –deyishdi.
Imom-xatib Saodat ayaning «Hoji badal» bo’lgani to’g’risidagi hujjatni uzatdi.
Kampir qo’lini ko’tara olmadi. Ko’zini arang ochib, o’zingga shukur, Allohim, deya oldi, xolos. U qiziga bir nima demoqchi bo’lgan edi, tili kalimaga kelmadi.
Qumri uning nima demoqchiligini bildi. Yugurib uyga kirdi-yu ikkita ohorli to’n ko’tarib chiqdi.
–Oyim shu kunga atab saqlab yurgan edilar.
U shunday deb ikkovining yelkasiga to’n tashladi.
Kampir ikki kun shu alpozda yotib, sal o’ziga kelgandek bo’ldi. Tilga kirdi.
Aslini olganda, uning umri tugagan edi. Bu xushxabar uning tugab borayotgan umriga umr ulagan edi. Bu hol shamning o’chish oldidan bir lop etishiga o’xshardi.
–Ukalaringni, singillaringni chaqir! Vasiyat qilib qo’yay.
Sen qo’rqma, qizim. O’lim haq. Bu jon degani Allohning tandagi omonati. Undan qochib qutulib bo’lmaydi. Puf etadi-yu, chiqadi-ketadi.
Kampirning bolalari yetib kelishdi. Qumri onasining orqasiga yostiq qo’yib berdi. Qator o’tirgan bolalariga, nevaralariga qarar ekan, kampir mamnunlik bilan:
–Xudoga shukr, tobutim oldida boradigan hassakashlarim ko‘p ekan, –dedi. –Eshitinglar, bolalarim. Abdumalik, endi bularga sen ota o’rnida otalik qilasan. Qumri, qizim, endi sen mening o’rnimga qolasan. Abdunabini shu hovlida uylantiringlar. Yilimni kutib o’tirmay to’y qilaveringlar. Shundoq qilsalaring, arvohim shod bo’ladi. Abdunabi kelin bilan Qumrining oldida qolsin. Shu uy uniki. Onam go’rida tinch yotsin, desanglar Qumrini also yolg’izlatib qo’ymanglar.
Kampirning lablari quruqshadi. Qumri piyoladagi suvga paxta botirib og’ziga tomizdi.
–Shoshib turibman, bolalarim. Meni otalaring oldiga olib ketishga kelishyapti. Endi buyog’ini eshitinglar. Hamma tadorigimni ko’rib qo’yganman. Yilim otguncha bo’ladigan marosimlarga yetarli pulni Qumriga berib qo’yganman. Qizim, qulog’imdagi ziragimni, mahsi-kovushimni g’assolga bergin. –U endigi aytmoqchi bo’lgan gapidan iymandi shekilli, jilmaydi.
–Azaga kelgan xotinlar oldida xunugim chiqib yotmayin, qoshimga o’sma…
Kampir shu jilmaygancha ichidagi muz erimay osongina jon berdi.
Hovliga tumonat yig’ildi. Unga «Hoji ona» deb janoza o’qishdi. Tobutni ko’tarishayotganda Qorako’zni qabristonga bormasin, yomon bo’ladi, deb qo’shnining hujrasiga qamab ketishdi.
Kampirning qirqi o’tgandan keyingina hovlidan odam oyog’i tovsildi. Egasi ketib fayzi yo’qolgan hovlida Qumri va Qorako’z mung’ayib qolishdi.
Bir kun Qorako’zning mijjalarida yosh ko’rib Qumrining yuraklari ezilib ketdi. Qorako’zga qo’shilib u ham yig’ladi. Asta qo’l yuborib, uning boshlaridan siladi. Oldin bu itni jinidan ham yomon ko’rardi. Necha marta kosov bilan urgan. Oyog’i ostida o’ralashganda tepib yuborgan. Qorako’z ham uni unchalik suymasdi.
Ana endi ikki munglig’ bir-biriga qarab yum-yum yosh to’kishyapti.
Qorako’z endi kechalari daydib ketmay qo’ydi. Har kuni hali tong yorishmay turib (kampir bomdodga turganda) uyg’onib ketardi.
Kampirning bolalaridan ikkitasi Toshkentda, bittasi Chirchiqda, ikkitasi Qibrayda yashaydi. U tong otgandan to kun botguncha hammasining uyiga borardi. Kampirni topolmay, horib-charchab qaytib keladi.
Bugun ham tong sahardan Qorako’z chiqib ketdi. Pildiragancha Chirchiq tomonga yo’l oldi. Kimyogarlar shaharchasida kampirning kenja qizi turadi. O’g’li magnitofon jinnisi. Hammaning ovozini tasmaga yozib yuradi. Shu yil bahorda buvisining ovozini ham bildirmay yozibdi. O’shanda kampir supada o’tirib, allaqayoqlarda daydib kelgan Qorako’zga tanbeh berayotgan edi.
Qorako’z Kimyogarlar shaharchasining eng chekkadagi «dom»ga yetib kelganda kampirning nevarasi shisha bankada sut olib kelayotgan edi. Qorako’z unga dumini likillatib yaltoqlandi. Unga ergashib uchinchi qavatga chiqdi. Uyga kirmay qaytib tushdi. Bir ozdan keyin kampirning ovozi eshitila boshladi. Qorako’zning qulog’i ding bo’ldi. Yaqin ikki oydan beri yo’qotgan qadrdon kishisining ovozini eshitib yig’layotgandek g’ingshidi. Qorako’z uchinchi qavatga otilib chiqdi. Eshikni timdalab vovulladi. Yana qaytib tushdi. Boloxonaga qarab vovullayverdi, vovullayverdi…
Magnitofondan kampirning ovozi kelardi.
«Qorako’zgina, qayoqlarda sanqib yuribsan? Hech uyda o’tirasanmi-yo’qmi? Qorning ham ochgandir? Tentakkina. Gapimga quloq sol, nega beozor musichani quvasan?..»
Qorako’z akillar, yerni timdalab orqasiga tuproq otardi. Shu hovlida kecha to’y bo’lgandi. Shirakayf yigitlar mikrofonni baland qo’yib, hech kimni uxlatmagan edi. Uyquga to’ymagan odamlarga tong mahali akillayotgan itning bu qilig’i malol kelardi. Quturgan bu it qayoqdan paydo bo’ldi, uni yo’qotish kerak, deb o’ylashardi.
Qorako’z odamlarni jonidan bezor qilib, tinmay vovullar, u yoqdan-bu yoqqa yugurib, akillagani akillagan edi.
–Daydi itlarni tutadiganlarni chaqirish kerak, –dedi birinchi qavat boloxonasiga choyshab yopinib chiqqan kasalmand bir kishi.
–Quturgan bu, bolalarni tishlab olmasin-da! Uni otib tashlash kerak! Hoy, kimning miltig’i bor? –deb asabiy qichqirdi uchinchi qavatdan bittasi.
Kampirning ovozi hamon eshitilib turibdi. Qorako’z akillashini qo’ymaydi.
Shu payt to’rtinchi qavatdan kimdir varanglatib o’q uzdi.
Qorako’z vangillab yonboshiga ag’darildi. Orqa oyog’ini bir-ikki silkitib jimib qoldi.
Magnitofon tasmasi hamon aylanardi.
«… Qorako’z o’lmagur, Majnungina, yana qayoqqa ketyapsan? Ma’shuqalaring oldigami? Kelinni qachon ko’rsatasan? Laylingni bir olib kel, ko’ray… »
Qorako’z kampirning ovozi kelayotgan boloxona tomonga yuzini burgancha jonsiz yotardi.
1999- yil, yanvar
Muallif: Said Ahmad
«Кто из вас отвернется от своей религии и умрет в этом неверии, то их (достойные) дела будут недействительны, и они будут обитателями Ада, и они останутся там навсегда».
(Священный Коран, сура Бакара, аят 217)
«Одним из десяти животных, которые войдут в Рай, является верный пес Ашоби Кахфа».
(Хадис Шариф, «Аль-Джаме аль-Кабир»)
Айя Саодат прочитала утреннюю молитву и долго сидела у подножия молящегося. Она читала Коран для Мастера Туроба, скончавшегося три года назад. Он просил у Бога справедливости для своего сына Борихона, застрявшего в городах Орис. Ему было жаль свою дочь Кумри, жизнь которой увядала, как цветок, и он молил Бога открыть дорогу этому ангелу.
Старуха повторяла эти слова каждое утро с внутренней грустью. Он протянул руку и встал, согнув одну часть молитвы.
Вода прозрачная, и еще видны чашки, крышки от чайников и ложки, брошенные детьми со дна ручья. Это время, когда берега осушены, а урожай не просит воды. Из соседних дворов слышны капризы детей, идущих в школу, их крики, попрошайничество матерей. Старуха некоторое время прислушивалась к этим звукам, качала головой и смеялась.
В юности Саодат была очень красивой девушкой. Он поцеловал ее волосы. Когда она расчесывалась, ее руки, державшие расческу, не доставали до кончиков волос. Он делил его пополам и расчесывал волосы. Когда его сестра расчесывала эти волосы до сорока, они снова отрастали.
— Пусть ваши волосы растут! — сказала его сестра. — У меня устали руки, мне нужно нанять кого-нибудь, чтобы постричь тебя.
Идя по улице, Амиркон гремел махси-ковусом и тряс волосами. Молодые девушки пришли за ним и убежали с волосами на глазах.
Ну а спустя годы волосы тоже выпали, стали тоньше, а длина все равно осталась прежней. Если он не носит что-то на голове, он фыркает и хватается за шею и плечи. Вот почему он вешает ключ от воровского сундука на кончик волос. Он не может вынуть ключ при открытии сундука. Если он встанет на колени из-за длинных волос, ключ легко достанет до замка. Теперь в новых домах больше нет традиции иметь сундук. Весь дом был заполнен полками.
Кроме того, не осталось мастеров, которые делают ключи, медленно открывающие замок.
Волосы старухи все те же, что и в молодости. Только более половины побледнели. Она подвешивает тяжелую медаль мужа, принесенную спереди, на кончики своих волос в две заплетенные косы, которые закидывает за спину. Также есть готовый крючок, который стягивает волосы вниз.
Примерно на половине двора начали желтеть старые листья шелковицы, которые не пропускают солнце, как монеты. Тростниковые ребра ветки, прилипшие весной к сухой ветке, выглядят как скелет. Только длинный тряпичный хвост трепещет, как змея на ветру.
Под этим тутовым деревом на метле спит белая собака. Он небольшой, с двумя ремнями на талии, один из них черный.у одного есть коричневая линия. Такое впечатление, что кто-то специально нарисовал. Его клюв и два глаза черные. У него также есть тупая бровь над одним глазом. Он только открыл один глаз на звук шагов старухи, наполовину проснулся и снова заснул.
— Да умереть, не зная его присутствия! Ты испачкал мою метлу.
— Не ругайся, сестричка, Каракоз еще ребенок!
— О чем ты говоришь? С чего бы мне быть сестрой этого убийцы собак?! — простонал Кумрихан.
— Если ты еще раз ударишь Каракоза веником, брось в него нож, дай мне знать, что я пойду к твоим братьям.
— О, милый, пусть собака сдохнет, не будь дороже человека! Ты собираешься уйти от нас из-за этой собаки? Отпусти ситуацию!
— Я играю с этим. Куда бы я ни пошел, оно со мной. Это не идет ни на шаг дальше. Скажите, могут ли ваши братья и сестры получать сообщение раз в неделю или нет? Когда я лежал в больнице, эта собака месяц лежала под окном грудью в снегу. Вы получили только одно или два сообщения от вашего соседа.
«Ойджан, убери это сейчас же…» неодобрительно сказала Кумри.
Кровь сгустилась в одном ухе, шее и ногах собаки.
-Глупый! сказала старуха. — Где ты тусовался?! Ты снова ходил по магазинам? Не сходи с ума! Посмотрите на свою ситуацию. Не умирай, не осталось места, где бы тебя не трогали… А теперь посмотри на себя. Сумасшедший, я нанесу лекарство на твои раны. Илло, ты не говори дод!
Кумрихан прижала собаке шею, и старуха стала смазывать ее раны йодом. Собака скулит и скулит. Он хочет кусать руки Кумрихана.
— Вот и все. Сейчас мы дадим вам вашу еду.
Вот уже месяц ее сын давно входит в сон старухи. Нет никакого удовольствия лежать или стоять. Он думал о своем сыне. Подойдя к восьмидесятилетнему возрасту, она стала терять силы, и она беспокоилась, что умрет, так и не увидев своего ребенка.
Его сын Борихан ушел в армию в шестьдесят седьмом году. Его военная служба закончилась, и он не вернулся домой. Он женился, родил детей и остался там. Время от времени он получал двухстраничное письмо со словами «Яздоров». За последние пятнадцать лет он забыл свой адрес, был занят и даже не получил письма на русском языке.
Старуха даже к соседям не ходит. Он истекает кровью, сидя дома. Иногда она рожает одного из своих сыновей или дочерей в одежде.
Куда бы он ни пошел, ему это не нравится. Он возвращается, думая о своей дочери Кумрихан. Счастье Кумрихана длилось недолго. Он дважды женился, не имел детей и вернулся. Кого волнует двор и его больная мать, когда он где-то работает. Ее братья и сестры не говорили: «Сестра, не работайте, ваше пропитание зависит от нас, посмотрите на мою мать».
Хотя сыновья старухи умоляли Бога остаться с нами, милый, он отказался, сказав, что я не могу выйти из дома, откуда вышел твой отец, и меня тоже выгонят из этого дома.
Старуха была очень мудрой женщиной. Если мои дети будут получать новости раз в неделю, мой дом будет оплачен за семь дней.Конечно, они не придут с пустыми руками, с этим предлогом пройдет день Кумри, улыбнулся он из родного дома. Так матери остаются со своими несчастными детьми.
В прошлом году его внук Анварджон, полный травы и способный на все, отправился на поиски моего дяди. Через двадцать дней он нашел свое дерево.
Соседки, прослышавшие об этом, пришли поприветствовать старуху.
— Бабушка, не волнуйся, у моего дяди пять работ. Средства к существованию — это не что иное, как существование. Имеет троих детей. Он забыл узбекский язык. Он говорил со мной по-русски. У него одна дойная коза, четыре свиньи размером с мешок и около десяти поросят. Когда наступила зима, они забрали свой товар домой. Сделали партию самогона и пили его зимой. Моего дядю в деревне называли «дядя Боря» вместо «Борихан».
Услышав эти слова, старуха не расколола землю и не вошла. Не дайте ребенку упасть, он говорит это при соседских женщинах! Рог старухи, никому не дающей своего слова, был сломан, и она сидела дома, не доходя до порога.
Сегодня старушка ехала к дочери домой, прикидывая, сколько она будет сидеть. Почуяв намерение старухи, Каракоз подошел к порогу и сел. Каракоз, который почти месяц никуда не выходил, был вне себя от радости. Он наклонил голову набок и замычал на разные голоса, как бы говоря: «Почему бы тебе не выйти поскорее?»
Старуха не торопилась. Он присел перед циновкой, на которой было посажено растение, и срезал из-под нее вялые, сломанные листья растения. В конце, когда его ладонь наполняется опухолью, он обрывает нецветущие ветки базилика, пристраивает к опухоли и заворачивает в скатерть. Своим внучкам и невесткам он обязательно принесет опухоль. Наконец старуха вышла, держа узел. Каракоз вскочил со своего места и побежал в сторону улицы. Старуха умоляла его: «Эй, ты так торопишься, помедленнее».
Как будто Каракоз понял, что он сказал, остановился посреди улицы и оглянулся. Старуха кричит и затыкает уши, пока не придет. Он встает с одним ухом и переворачивает другое. Он встает на задние лапы и пару раз крутится. Как только старуха приходит, она снова игриво бежит. Он гоняется за кошками, которых встречает на дороге, и возвращается, тяжело дыша, с высунутым красным языком. Он поет под музыку на деревьях. Он пьет воду из канавы. Иногда он уходит на обочину и возвращается мокрым под соломенной стеной. Он уходит далеко, следуя за детьми, едущими на велосипеде.
Старуха не замечает, что он идет к ней как чужой. Каракоз кудахчет кормящихся цыплят и разбрасывает их в четыре стороны. Он играет с собаками, которых встречает на дороге. У порога дома на улице он измазал щенка, как крысу, в грязи. Волк, лежавший в тени вырванного из канавы пня, попытался изнасиловать собаку и потерпел поражение.Оборотень укусил его за шею и выбросил.
Он вышел на середину дороги и упал на землю.
Старуха покачала головой.
«Эй, сумасшедший, кто позволил тебе поладить с собакой такого же размера, как твой отец!»
Каракоз не мог смотреть на него. Он медленно шел по этой жирной дороге, не бегая. В любом случае, Каракоз — собака и делает то, что делает. Он обнюхал хвост черной собаки и вошел в открытую дверь. Через некоторое время его поют. Когда он выходил за дверь, ему на пояс упал старый ботинок, брошенный изнутри.
Они пошли по большой дороге. Правая сторона этой дороги ведет в Чирчик, а левая – в Ташкент. Каракоз, шедший впереди, посмотрел на старуху, как бы спрашивая, куда идти.
— Пойдем к твоему брату Абдумалику, к твоей сестре Дильбар? Сестра Дилбар живет в доме. Остерегайтесь собаки. Он не пустит вас в свой дом. Что же нам теперь делать? Ладно, давайте приступим. Мы не будем спать. Ты играешь с детьми во дворе, пока я не уйду.
Каракоз понимает эти слова. Каждый раз, когда она подходит к началу улицы, старуха, конечно, повторяет эти слова.
Вдалеке виднелась чернота высоких зданий. Терпения Каракоза не хватило. Он быстро ушел. Старуха потеряла сознание, не дойдя до него. Каракоз вроде катится, а не бежит. Он исчез в одно мгновение.
Дети, игравшие в детской на третьем этаже, увидели Каракоза и закричали, что бабушка идет. Они бегали вверх и вниз по двум лестничным клеткам. Один из них дал Каракозу конфету, а другой — косточку. Внезапно двор наполнился детьми. Они гладили Каракоза по голове и спине. — настаивал он с любовью. Дильбархана видели в болонье. Он хорошо позаботился о Каракозе, который принес радостную весть о приезде твоей матери. Он бросил в него сахар.
Наконец пришла запыхавшаяся старуха. Детям давали червей, орехи и сардины. Каракоз тоже с надеждой посмотрел на свою руку.
— Нет тебе, неверный! Ты оставил меня на дороге. Бегая за тобой, мой язык не мог поместиться в моем рту.
Каракоз греховно склонил голову. Старуха бросала конфеты. Каракоз подхватил его и пошел по двору как ветер от радости. Старуха разговаривала с дочерью допоздна. Она плакала, вспоминая сына. Он сокрушался о том, что будет с соленостью Кумри, если я стану бедствием. В середине разговора Каракоз вспоминал и спрашивал, не дали ли вы ему еды. Старуха поспешила уйти после прочтения молитвы аср.
— Я сейчас пойду, помолюсь вечерней молитвой, когда проснусь.
— Я ем, милый, ешь. Что произойдет, если вы ляжете спать на одну ночь? Съел бы волк твой дом!
Старуха упала, держа узел. Каракоз, играющий с детьми во дворе, не хочет уходить. Дети нашли брошенную палку, плюнув в траву.
Старуха отправилась. Каракоз ласкается, дергается, иногда обгоняет его, иногда отстает и ласкает ухо.
Дома Саодат развеет прах плачущего сердцаего ждала великая весть, которая воспламенила бы давившие на него, как гора, мечты.
Когда он подошел к своему дому, то увидел, что перед его дверью спешат люди, и у него упало сердце. Он ускорил шаг. Стоявшие у дверей сказали ему: «Будь ты счастлив, будь счастлив, будь ты благословен, что свет пришел в твой разум, когда ты состаришься».
Деньги, которые она собрала из своей пенсии, старуха отдала тем, кто собирался в хадж, за «паломнический взнос». Должно быть, он получил радостную весть о том, что хадж принят, и крикнул на пороге: «Спасибо, Боже».
Незнакомец лет шестидесяти сидел на платформе под тутовым деревом, с ветки которого свисала большая луковица. Его глаза… были глазами Борихана тридцать два года назад. Старуха умоляла его: «Вау, дитя мое». Он не знает, бежал он или летел на платформу. Он увидел своего сына на руках. Пахло водкой и домом при свечах. Старуха этого не заметила. Он был опьянен своим отсутствием. Он устал, он был счастлив. Слезы падали на голову и плечи сына.
Сын хотел вырваться из ее рук, но костлявые, смолистые руки старухи не отпускали его.
-Ну зачем, зачем плачеш, мама, вот и приехал, хватит, хватит, — сказал сын.
Мать не слышала этих слов. Даже когда он услышал, он все еще не понял.
Старуха пришла в сознание и выпустила ребенка из рук. Кумри, которая отдыхает:
— Что ты орешь, Рахман, позови мясника, пусть зарежет овец в сарае у ног моего ребенка! У соседа есть телефон, скажите своим братьям и сестрам, что мой брат здесь! он сказал.
Каракоз сел у ног старухи. Он продолжал улыбаться незнакомцу.
— Где ты гулял? сказала старуха своему сыну. Сын пожал плечами, не понимая, что говорит мать. Разве ты не понимаешь? Вы стали другим человеком.
Старуха посмотрела на его лица и была раздавлена. Он старый, ему конец. По вине этих сторон он утратил свою узбекскую идентичность. В возрасте пятидесяти одного года он стал семидесятилетним стариком.
Мясник Рахман уже ушел, его нашли. Со стороны улицы послышался грохот двухместного автомобиля и голоса сыновей и дочерей.
Абдумалик вошел, ведя овцу. Невестки и зятья вошли с фруктами, яблоками и виноградом в картонных коробках и мешках. В одно мгновение во дворе стало тесно.
Бори-хан не узнавал своих братьев и сестер. Они тоже не признали.
Борихан стоял там, как будто он вошел в чужой дом. Он не знал, что сказать своим братьям и сестрам. Правильно, он знал, что сказать. А если он не знает языка? Думая: «Салям!» сказал. Печень его удивилась, не зная, смеяться ему или плакать.
Мясник вытащил из сарая крупную, упитанную овцу. Положив его к ногам Бори-хана, он сказал: «Брат, благослови меня». Да, кстати, я забыл, что ты не знаешь узбекского, давай, скажи, аминь, пусть долго живет наша старая няня, пусть правда, что ее исчезновение сейчас, аминь!Мясник сказал это и приставил нож к горлу овцы.
-Ну зачем зачем? — сказал Борихан. -ведь барана ялко, все равно я столь мясо не сьем! Что он делает?
До полуночи двор старухи превратился в свадебный зал. Во время расставания Абдумалик пригласил в гости своего брата.
Двор затих. Кумри предоставила матери и ребенку место на помосте. Старуха не моргнула, глядя на своего ребенка. Борихан напился вволю. Изо рта исходит запах водки. Старушка сидит, прикрывая нос концом платка. Старуха подумала, что этот человек действительно мой ребенок. Он стар, волосы выпадают, половина головы голая. Его лицо выражало такую наглость, которая бывает только у людей, которые много пьют. Глаза холодные, зубы коричневые от табака. Он беззаботно лежит в доме, где скончался его отец, чужой родной матери и своей печени.
Когда Саодат был младенцем, старуха баюкала его на той же платформе. До трех лет он носил эту платформу на руках. Бори Хан был пухлым мальчиком. Для защиты от сглаза он носил на одежде амулеты и очки. Он слепил моего султана. Когда ему было шесть лет, супруги отвезли его в Туркестан и подарили ему то, что они называли мавзолеем шейха Хазрата Яссави.
Борихан катался из стороны в сторону. Потом… потом белая простыня на ней соскользнула и обнажились плечи и грудь. Старуха вздрогнула, как будто из ее тела выполз скорпион. Он откинулся назад.
Идол сияет на конце цепи на шее Борихана. Глаза старухи молчали. На мгновение сознание покинуло его. Он встал, как сумасшедший, и ретировался на крыльцо…
Бори-хан не вернулся домой даже после службы в армии. Он влюбился в отчужденную дочь деревенского звонаря в лесу.
Отец Каллиги настаивал на том, что не отдаст мою дочь человеку другого вероисповедания. Девушка призвала Бори-хана принять христианство. Борихан, ослепленный любовью, без раздумий согласился. Его крестили в церкви. Затем староста венчал жениха и невесту и читал венчание.
После этого Борихан каждый день ходил в церковь с женой и свекровью. После смерти тестя его заменил церковный звонарь. Какую бы работу ему ни предстояло сделать, он ее сделал. Пилиги отрезает концы фальшивых свечей и заменяет перегоревшие.
Поздней осенью 1970 года мальчик-мусульманин отрекся от веры…
О, когда отец был жив, то рубил на этой площадке топором! Вот что думала старуха, подходя к крыльцу. Он потерял сознание, не дойдя до крыльца. Каракоз ходил вокруг него. Он постучал в дверь дома, где спала Кумри, и попытался разбудить его. Кумри вышел во двор, лая на потревожившую его сон собаку. Каракоз вытащил из-под юбки,потащил старуху к тому месту, где она лежала. Кумри испугался, когда увидел, что его мать лежит без сознания. Он вынес на крыльцо свою мать, старую и маленькую, как кулак. Он положил подушку под голову и выпил воды. Он потер плечи. Старуха открыла глаза. Перед рассветом Абдумалик приехал на машине и увез брата. Он хотел показать ему пейзажи Ташкента после обретения независимости, хотел привезти своим детям подарки с рынка Чорсу.
Для Борихона не имело значения, есть независимость в Узбекистане или нет. Он был гражданином другой страны, последователем другой веры. Прошло много лет с тех пор, как чувство любви к родному краю покинуло его. Родной язык остался среди округов вместе с шумерским языком, забытым в древности.
Утром старуха встала как ни в чем не бывало. Когда Кумри посмотрела, оставшиеся черные волосы ее матери за ночь поседели, а ее морщины увеличились.
Кумри знал, почему его мать делала это. Бойя удивился, увидев перед рассветом своего брата, прижавшегося к стене под ореховым деревом в конце двора. Женщины будут нацией, если мы все вместе. Выйдя со двора со своим братом Абдумаликом, он обыскал чемодан внутри дома. Потом он увидел что-то завернутое в желтый бархат. Он поймал его. Он развязал бархатный узел и посмотрел, не пистолет ли в коробке. Это была священная книга христиан, Библия. Он снова торопливо завернул его в бархат, словно у него горели руки.
Старуха читала утреннюю молитву и каждый раз, когда она склоняла голову, проливала слезы. Она отвернулась от молитвы и прочитала Коран своему мужу. Он умолял Бога открыть путь этому ангелу, посвятив себя Кумри, которому не повезло. Он даже не упомянул имя своего сына, который отсутствовал.
Пока Саодат рожала этого ребенка, светило солнце и лил дождь. Повивальная бабка, смотревшая из окна на двор, сказала: «Волчица рожает». Вот почему он назвал своего сына Бориханом. Пятьдесят один год спустя он стал думать, что этого ребенка родила волчица, а не я.
-Эй, ты одеваешься? Сейчас приедет машина Абдумалика. Ваш сын назначил.
«Ты иди, а я останусь здесь», — сказала старуха.
«Ведь, брат мой, он сядет на поезд вечером». Ты не попрощаешься?
— Это приходит само по себе, это проходит само по себе. Когда подъедет машина, оставь чемодан. — Не возвращайся в этот дом, — твердо сказала старуха.
-Ойджон, ты очень зол! Он уйдет сегодня, что он будет делать, если ты заставишь его следить за мной, чтобы увидеть, вернемся мы или нет? — сказал Кумри с силой.
«Этот ребенок родился не от меня, а от волка… Отец ни разу не спросил меня, где он!» Он был таким благодарным отцом.
Звук машины доносился с улицы. Каракоз метнулся, как стрела. Через некоторое время вошла внучка старухи, кружась вокруг Абдунаби.
— Да ты все еще сидишь без одежды? Наш дом был полон родственниками.Пришли и друзья моего отца. Давай, оставайся вместе!
— Я не пойду, — сказала старуха. — Он пойдет в Кумри.
Возьмите мертвеца из сундука.
— Да, было интересно! Мой дядя уезжает сегодня!
Старушка молча вошла в дом, потом высунула голову в окно:
— Ты иди, дитя мое. Сидя со мной, ты истекал кровью. «Ты придешь со своей печенью», — сказал он Кумриге.
Машина ушла. Старуха осталась одна во дворе. Кусок льда, уже упавший ему на грудь, не растаял со вчерашнего вечера и сковывал его тело.
Он вошел в дом и вышел с узлом. Он взял одежду, которую Борихан носила в младенчестве и в детстве.
В прошлом старуха иногда плакала, когда пахла этой одеждой. Теперь лед в его груди не давал ему плакать. Он зажег спичку посреди двора. Он начал бросать одежду Бори-хана одну за другой в ревущий костер. Детство Борихана горело в костре. Каракоз кружил вокруг костра, иногда не выдерживал пламени и уходил. Куча одежды быстро сгорела дотла. Ветер разнес сажу на четыре стороны двора.
Кумри почувствовал что-то в своем сердце и вышел из машины, не дойдя до улицы.
Когда он пришел домой, его мать неподвижно сидела, положив ладонь на подбородок. Словно Каракоз разделял его мысли, он тоже лежал неподвижно с закрытыми глазами и лапами на передних лапах. Кумри огляделась. Двор пахнет горелой тряпкой. Он подумал, что кто-то из соседей сжигает старые Бивни. Он был удивлен, увидев, что верхняя часть двора затемнена. Когда он пригляделся, на почерневшей земле было разбросано десять или пятнадцать мятых пуговиц от детских рубашек. Кумри знала, что произошло. Изнутри пошел гул.
«Эй, — сказал он, — что мне приготовить?» Утром ты ничего не почувствовал. Вам будет скучно.
Старуха покачала головой.
— Я не голоден, дитя. Я полон льда. Он медленно распространяется по моему телу.
Кумри испугалась.
— Не волнуйся слишком сильно, все кончено. Это Божья воля.
«Эй, доченька, ты не знаешь, хоть ребенка и не родила!» Старуха никогда не говорила дочери, что «ты не родила». Если бы он сказал это, это было бы все равно, что отругать его. Дочь тоже страдает. С этим можно мириться, если это говорит незнакомец. Но если твоя собственная мать скажет, кому ты откроешь свое сердце? Кумри не воспринял слова матери легкомысленно.
«Родинка будет плохой, дитя мое».
«В конце концов, мой брат жив, разве ты не благодарен?»
Старуха прервала его:
— Сейчас его нет!
Старуха не смогла договорить слова и упала без чувств на бок. Каракоз расстроился и ушел. Кумри подняла мать и положила ее на одеяло.
В дверь постучали. Каракоз побежал к воротам. Кумри был занят своей матерью.
Имам соседней мечети вышел во двор с мутавалли. Увидев состояние старухи, они переглянулись.
«Дочь, — сказал Мутавалли, — пойдем и возьмем».
Мы хотели получить бутылку с водой от нашей мамы.
Они подошли к крыльцу. Старушке, испускавшей последний вздох:- Матушка, вчера мы вернулись из благословенного паломничества. Ваш хадж принят, сказали они.
Имам-хатыб Саодат передал документ о том, что аят был «Хаджи Бадал».
Старуха не могла поднять руки. Он едва открыл глаза и мог только сказать спасибо, Господи. Он хотел что-то сказать дочери, но язык не находил слов.
Кумри знал, что он имел в виду. Он вбежал в дом и вышел с двумя мешками.
— Моя мама сохранила его до сегодняшнего дня.
Он похлопал их обоих по плечу.
Старуха два дня пролежала в этой постели и как будто пришла в себя. Это вошло в язык.
По сути, его жизнь закончилась. Это Евангелие дало ему жизнь в последние дни его жизни. Это было похоже на мерцание свечи перед тем, как погаснуть.
— Зовите своих братьев и сестер! Я составлю завещание.
Не бойся, дочь моя. Смерть права. Эта душа есть доверие Бога к телу. Этого нельзя избежать. Пыхтит и выходит.
Приехали дети старухи. Кумри положила подушку за спину матери. Глядя на своих детей и внуков, сидящих в ряд, старушка удовлетворенно сказала:
«Слава богу, у меня много носильщиков моего гроба», — сказал он. — Послушайте, дети мои. Абдумалик, теперь ты будешь им отцом вместо отца. Кумри, дочь моя, теперь ты будешь на моем месте. Выйти замуж за Абдунаби в этом дворе. Давай поженимся, не дожидаясь моего дня рождения. Если ты сделаешь это, мой призрак будет счастлив. Пусть Абдунаби останется с невестой перед Кумри. Этот дом его. Если хочешь, чтобы моя мать покоилась с миром, не оставляй Кумри одну.
Губы старухи пересохли. Кумри окунул ватный тампон в воду из миски и капнул ему в рот.
— Я тороплюсь, дети мои. Они идут, чтобы отвести меня к вашим отцам. А теперь послушай. Я видел все свои приготовления. Я дал Кумри достаточно денег на церемонии, которые пройдут до конца года. Дочь моя, отдай мне мою сережку и мою махси-кову газели. — Кажется, он верит в то, что собирается сказать, улыбается.
— Не смотри некрасиво перед скорбящими женщинами, не взросляй на мне…
Старуха улыбнулась и легко умерла, но лед внутри нее не растаял.
Туча собралась во дворе. Они называли ее «Мать Пилигрим». Поднимая гроб, они заперли Каракоза в камере соседа, сказав, что ему нельзя идти на кладбище, будет плохо.
Только после того, как старухе перевалило за сорок, со двора ушла человеческая нога. Кумри и Каракоз затаились во дворе, куда ушел хозяин.
Однажды сердце Кумри упало, когда он увидел слезы в глазах Каракоза. Он тоже плакал с Каракозом. Аста протянула руку и погладила его по голове. Раньше он ненавидел эту собаку больше, чем своего демона. Сколько раз он ударил косой. Он пнул его, когда тот оказался под ногами. Каракоз тоже не очень любил его.
Теперь два Мунглига смотрят друг на друга и льют слезы.
Каракоз перестал выходить по ночам. Каждый день она просыпалась до рассвета (когда старуха вставала на заре).Двое детей старухи живут в Ташкенте, один в Чирчике и двое в Кибрае. Он ходил к каждому в дом от рассвета до заката. Не найдя старуху, он возвращается в изнеможении.
Сегодня Каракоз уехал рано утром. Он пошел в сторону Чирчика на ходу. Младшая дочь старухи живет в городке химиков. Его сын помешан на магнитофонах. Он записывает голоса всех на пленку. Весной этого года он записал голос своей бабушки. В это время старуха сидела на перроне и отчитывала Каракоза, пришедшего пешком.
Когда Каракоз прибыл в «дом» на дальнем конце Химического городка, внучка старухи несла молоко в стеклянной банке. Каракоз лизнул ей хвост и польстил ей. Он последовал за ним на третий этаж. Он вернулся, не заходя в дом. Через некоторое время стал слышен голос старухи. В ушах Каракоза зазвенело. Он заскулил, как будто плакал, когда услышал голос любимого человека, которого потерял последние два месяца. Каракоз прыгнул на третий этаж. Он постучал в дверь. Он вернулся снова. Он все гавкал и гавкал в сторону бального зала…
Из магнитофона доносился пожилой женский голос.
«Черный, где ты застрял?» Вы когда-нибудь сидите дома? Ты тоже голоден? Тентаккина. Послушайте, зачем вы гоняетесь за нерадивым музыкантом?…»
Каракоз Акилс пинал землю и бросал за собой грязь. Вчера в этом дворе была свадьба. Ширакайфские ребята поставили микрофон повыше и никого не усыпляли. Людям, которые не могли выспаться, понравилось такое поведение лающей на рассвете собаки. Откуда взялась эта бешеная собака?Они думали, что она должна быть потеряна.
Каракоз раздражал людей, постоянно кричал, бегал из стороны в сторону, разговаривал.
«Нужно позвать тех, кто ловит собак», — сказал больной, вышедший из пекарни на первом этаже, накрытый простыней.
— Не позволяйте этому бешенству кусать детей! Его надо расстрелять! Эй, у кого есть пистолет? — нервно закричал один из третьего этажа.
Голос старухи до сих пор слышен. Каракоз не сдается.
В этот момент кто-то выстрелил с четвертого этажа.
Каракоз заскулил и перекатился на бок. Он пару раз тряхнул задними лапами и замолчал.
Лента все еще крутилась.
«… Каракоз бессмертен, Мейнунгина, куда ты опять идешь? Своим любовникам? Когда ты покажешь невесту? Принеси свою Лейлинг, я посмотрю… »
Каракоз лежал бездыханный, повернувшись лицом к болохане, откуда доносился голос старухи.
1999, январь
Автор: Саид Ахмед
yaxshi